May 20, 2019

Пролегомены к последней модернизации в России

Проблема

Термин «модернизация» означает, если смотреть на него буквально, приведение чего-либо в соответствие с современным положением дел. Последнее означает, как нетрудно догадаться, то из современных положений дел, а их всегда множество, которое трактуется как наиболее передовое, результативное. Нынешняя мода на термин «модернизация» выступает когда сознательной, а когда бессознательной, реакцией на острое чувство неудовлетворенности (если выражаться мягко) ситуацией в России. При этом популярный термин может быть применен буквально к чему угодно, поскольку ровно того же («чего угодно») касается чувство неудовлетворенности.

В этой ситуации власть и общество оказываются в неравных условиях. Их чувство неудовлетворенности имеет несовпадающий комплекс причин, как следствие – разные системы приоритетов (иерархии целей модернизации). Но у власти значительно больше ресурсов навязать свою повестку дня, свои представления о приоритетах и методах решения задач. В результате возникают новые неудовлетворенности: власть обижается на то, что общество не понимает ее (власти) искренних и благородных намерений, а общество обвиняет власть во всех тяжких грехах — от слепоты и глухоты (как минимум) до корыстных и иных преступных побуждений (на другом полюсе). При этом стороны отвыкают слушать друг друга, часто просто не хотят, да и институции взаимного добровольного оплодотворения либо разрушены, либо имеют искусственный характер и не обеспечивают реального и результативного диалога.

Между тем с «модернизацией» мы снова оказались в типичной для России ситуации, для которой характерны как недовольство, так и попытки усовершенствовать что-либо, вызывающее его. Столь же характерны для подобных ситуаций взаимная глухота, радикализм общественных ожиданий, половинчатость власти, обоюдное разочарование, откат[1] и следующая за ним историческая пауза до очередного модернизационного приступа.

В связи с этим возникает два важных вопроса. Первый: может ли страна не только развиваться, но и просто существовать достаточно долго в таком лихорадочном режиме? Второй (составной) вопрос: а существуют страны, которые развиваются, но при этом не подвержены регулярным и отчаянным приступам модернизации? И что отличает такие страны от нас и нам подобным?

Не уверен, что существует универсальный ответ на первый вопрос. Подозреваю, что тут возможны, как минимум, два типовых сценария. Первый – спокойный. Страны, идущие по этому сценарию, переживают модернизационные циклы, но каждая следующая попытка слабее предыдущей, меньше недовольство, ничтожнее усилия. Страна постепенно занимает одну из тупиковых исторических ниш и перестает активно участвовать в социальной (в широком смысле) эволюции. Второй сценарий имеет, как мне представляется, непосредственное отношение к России. По этому сценарию при каждой следующей попытке модернизации число проблем растет, а способность власти решать их уменьшается. Параллельно увеличивается масштаб внешних вызовов, но способность страны отвечать на них снижается. Получается этакий генератор с положительной обратной связью, взрывающий или растворяющий (если повезет) страну изнутри. Таким образом умирали и распадались империи. А Россия в некотором смысле остается империей. Правда, сейчас это не единственная ее проблема.

Ответ на второй из поставленных выше вопросов соединяется с предпринятой мною попыткой ответить на первый вопрос. Ответ неутешительный. Значит ли это, что наша страна обречена? Если нет, то что может ее вывести из порочного разрушительного цикла? Я предполагаю, что ответ можно найти, если сравнить Россию со странами, которые не подвержены циклам модернизации (в указанном в начале статьи смысле). Такая попытка и будет предпринята в данной статье.

Власть и гражданское общество

Почему некоторые страны, как я утверждал выше, развиваются, не испытывая спорадических позывов к модернизации? Ответ вытекает непосредственно из того подобия определения, которое приведено в начале статьи. Страна не нуждается в кампаниях модернизации, если она сама находится в зоне современности и развивается, оставаясь в этой зоне. Иными словами: нет нужды в запредельных догоняющих рывках, когда движешься среди первых.

Тогда возникает следующий вопрос: а как, почему они оказались в зоне современности и остаются в ней? Позволю себе сформулировать следующий, банальный на самом деле, тезис: оставаться в зоне современности могут те, кто первыми переходят границу между современностью и будущим. Очевидно, кстати, что эта граница довольно размыта и потому часто невидима; на ней нет выделенных пограничных постов, она всюду, пересекать ее можно разными способами. Представим себе страны как неких пешеходов, двигающихся в будущее, – довольно громоздких существ, передвигающихся не очень быстро. Я утверждаю, что впереди этой колонны идут страны, являющиеся пешеходами о двух ногах. Первая нога – достаточно эффективное государство (точнее – власть), вторая – развитое гражданское общество. Я утверждаю также, что пересечение границы между настоящим и будущим приходится на момент, когда впереди находится вторая нога – гражданское общество (напомню, что нормальный способ передвижения двуногих существ сопряжен с попеременным вынесением вперед каждой из ног). Мое утверждение опирается на некоторое разделение функций между современной властью и современным гражданским обществом.

Любая сложная самоорганизующаяся адаптивная система имеет две кардинальные задачи: первая – поддерживать целостность, стабильность системы, вторая – обеспечивать адаптивность как к внешним вызовам, так и к неизбежно возникающим внутренним проблемам. Эти две конфликтующие задачи решаются более или менее эффективно, когда они морфологически закреплены за разными «органами» системы. В нашем случае власть отвечает за целостность и стабильность — на это настроены все государственные институты. А гражданское общество обеспечивает адаптивность.

Последнее утверждение очень важно и требует специального объяснения. Любой человек, любые сообщества, включая страны, встречаются в своем движении в будущее с общей для всех проблемой – принципиальной непредсказуемостью будущего. Хаотическое разнообразие гражданского общества порождает запас инноваций – технических, социальных, культурных, обобщенно говоря, становящихся резервуаром, из которого черпаются решения в надвигающемся будущем или генерируются текущие решения, для которых будущее становится фильтром, осуществляющим отбор. Выражаясь языком теории игр: против игрока со случайной стратегией (будущее) не может выиграть никакая детерминированная рациональная стратегия (кои свойственны власти)[2]; шанс есть только у альтернативной случайной стратегии (ее обеспечивает гражданское общество)[3]. Таким образом, речь здесь идет об эволюционной неизбежности, без которой выживание общества становится сомнительным. Д. Норт выразил данное обстоятельство следующим образом: «В исторической перспективе чем богаче культурный контекст в смысле предоставления возможностей для разнообразных экспериментов и творческой конкуренции, тем больше шансов на успешное выживание имеет общество»[4].

«Богатство культурного контекста», о котором говорит Норт, создается гражданским обществом. Именно в нем реализуется эволюционная необходимость «разнообразных экспериментов и творческой конкуренции». На это неспособно государство-власть не по причине злонамеренности, а в силу иной природы, иной организационной структуры и иного предназначения.

Гражданское общество дополняет власть в еще одной важной сфере: постоянно контролируя последнюю, оно фиксирует накапливающиеся проблемы, диагностирует их, ищет новые решения, осуществляет давление на власть, побуждая ее использовать необходимые институциональные, технологические, культурные инновации, будучи, конечно, активным участником этих действий. Тем самым гражданское общество постоянно расшатывает жесткую решетку социального порядка, которую пытается создавать власть, реализуя свою базовую функцию обеспечения стабильности. Если кристаллическая решетка социального порядка не застывает, то она сохраняет способность к самоизменению без саморазрушения, что свойственно эффективным демократиям. Таким способом страны-лидеры двигаются в будущее. Сформулирую проще: гражданское общество осуществляет раннюю диагностику проблем и поиск их решений, а также поиск инноваций. Они отбираются и абсорбируются властью, а затем закрепляются, когда необходимо, с помощью постоянной модификации действующих институтов. Этот процесс идет непрерывно, а потому не требует «модернизации» в виде кампаний, вызванных ощущением тотального отставания[5].

Безусловно, описанный выше процесс не страхует от кризисов, которые могут разражаться как в сфере экономики, так и в других – внешняя и внутренняя политика и т.п. Экономические кризисы стали привычными, разражаясь с удручающей, но неизбежной регулярностью. Иным кризисом была Вторая мировая война, во многом стимулированная «мюнхенским сговором» европейских демократий, но его рассматривали как победу политические лидеры и почти единодушно поддержало общество. Сейчас Европа столкнулась с кризисом мультикультурности. Однако устойчивые демократии обладают необходимым ресурсом адаптивности для преодоления подобных кризисов, жертвуя, когда необходимо, многим для сохранения главного качества – упомянутой адаптивности. Примеры: сбрасывание имперских оболочек Великобританией или Францией после Второй мировой войны.

Трансформация институтов

Как сказано выше, адаптивное (я избегаю термина «устойчивое» в силу его нереализуемости) движение в будущее закрепляется постоянной модификацией институтов. Рассмотрим этот предмет подробнее.

Будем опираться на современное толкование понятия института в изложении Норта[6]. Слегка перефразируя, его можно изложить так: институт — это совокупность формальных норм, неформальных предписаний и условий их функционирования. Последний член тройки не анализируется Нортоном подробно, но он очень важен. Анализ трансформации судебной власти в России и в других странах, предпринятый в большом исследовании Фонда ИНДЕМ[7], позволяет сделать следующее обобщение. К упоминаемым условиям относятся: институты, сопряженные с рассматриваемым (например, для суда прокуратура выступает важным сопряженным институтом); история институционального дрейфа; внешняя по отношению к стране среда (например, условия экономической конкурентоспособности); структура доминирующих социальных отношений (об этом ниже); традиции; массовые представления, убеждения (их важность Норт даже переоценивает, по-моему).

Очень важное обстоятельство: институты эффективны, когда все три компоненты – формальные нормы, неформальные предписания и условия функционирования тех и других – не противоречат друг другу, а напротив, согласованы, комплементарны по отношению друг к другу. Именно противоречия между тремя составляющими института создают напряжения[8], снижающие их эффективность и подталкивающие к трансформации, совершенствованию институтов. Если власть по тем или иным причинам не откликается на возникающие напряжения и не идет на совершенствование институтов (иногда, весьма масштабные и глубокие), то преодоление возникших и нарастающих напряжений происходит революционным путем. Опасная ригидность власти часто возникает из-за ее убежденности в несменяемости или страха быть смененной из-за совершаемых ею преступлений. И то, и другое может несколько отдалить революционные потрясения, но только за счет роста их ожесточенности. Тут мы снова возвращаемся к теме взаимодействия власти и гражданского общества. Сильное гражданское общество неудобно и обременительно для любой власти, но именно оно снижает шансы превращения власти в ригидного суицидального монстра.

С темой гражданского общества связана еще одна проблема. Закономерен вопрос, который обычно задают люди, считающие, что у всего на свете есть свои разумные причины: «А зачем нужны институты?». Современная теория отвечает (опять ссылаюсь на Норта): «Институты снижают неопределенность при взаимодействии людей». Однако все не так просто. Мы обязаны различать процесс взаимодействия и его результат. Можно привести примеры институтов, о которых говорят, что самое главное в них «точное следование правилам при неопределенности результата». Самый важный пример – выборы. Если результат выборов (чья-то победа) предопределен выполнением неких процедур, то выборы перестают выполнять свою важнейшую функцию: игра со случайной стратегией с непредсказуемым будущим. Выборы – пример института, имеющего тот же родовой признак, что и гражданское общество. Результаты действия таких институтов хаотические, случайные, непредсказуемые. Это не институты порядка, а институты хаоса, столь же необходимые, как и первые.

Чтобы сформулированный тезис не показался читателю слишком экстравагантным, я усугублю возможное недоверие, а потом проиллюстрирую новое утверждение примером из жизни. Итак, наряду с институтами порядка существуют институты хаоса, более того, институты порядка время от времени встают на защиту институтов хаоса (и хаоса, случайности, непредсказуемости как таковых). А вот и пример.

Конец XX в. стал эпохой Интернета. Эту мощную и независимую стихию попыталось обуздать государство. В США 8 февраля 1996 г. президент подписал закон «Communications Decency Act» (DCA – Акт о благопристойности коммуникации). Принятие такого закона было вызвано потребностью ограничить пагубное влияние на детей порнографии, распространявшейся через Интернет, и другими не менее понятными причинами. Однако эта первая попытка закончилась историческим вердиктом окружного суда штата Пенсильвания (The United States District Court For The Eastern District Of Pennsylvania)[9]. В заключительной постановляющей части 70-страничного документа, подписанного 11 июня 1996 г., сказано: «… Just as the strength of the Internet is chaos, so the strength of our liberty depends upon the chaos and cacophony of the unfettered speech the First Amendment protects. For these reasons, I without hesitation hold that the CDA is unconstitutional on its face»[10].

Этот пример подтверждает сказанное выше: суд – институт, призванный охранять незыблемость социального порядка, – защищает другой институт – Интернет – на том основании, что его главное достоинство – хаос. Замечу, что речь идет сразу о двух институтах хаоса – о свободе слова и об Интернете[11].

 Эволюция институтов и проектные трансформации

Можно условно выделить два способа появления институтов с новыми свойствами – эволюция и проекты. Об институциональной эволюции (или о спонтанном появлении институтов) написано много – от Ф. Хайека до Норта[12], если не вспоминать их более ранних предшественников, трактовавших процессы непреднамеренного возникновения институтов, вроде Э. Берка или А. Смита. Эта мысль вступает в противоречие с нашим здравым смыслом и опытом. Ведь всю нашу сознательную жизнь мы являемся свидетелями, а кто и участниками, сознательных усилий по изменению институтов посредством разработки идей исправления чего-либо, которые потом воплощаются в целенаправленно составляемых нами законах. Иными словами: мы свидетели или участники проектного изменения (или даже создания) институтов. Разве личный опыт не убеждает нас постоянно в том, что институты создаются в результате сознательных проектных усилий?

Подозреваю, что здесь мы сталкиваемся с неким дефектом нашей психики: мы фиксируем и запоминаем наши величественные усилия по целенаправленному совершенствованию чего-либо, но стремительно вытесняем из памяти неудачи наших усилий. Отчасти, думаю, это объясняется тем, что величественность и благородство наших усилий мы не без основания относим к своим заслугам, а неудачи объясняем чьими-то происками или неудачно сложившимися обстоятельствами. А как еще объяснить результаты наших осмысленных проектных усилий, если их неудача – еще довольно удачный исход? А как быть, если результатом становятся катастрофы? Именно о них писал Дж. Скотт. В более общем смысле, мы не имеем права забывать о том, чему Э. Гидденс дал название «непреднамеренные последствия». Личный опыт постоянно подкидывает нам не только примеры наших намерений, но и примеры таких непреднамеренных последствий. Классический пример: перестройка, предпринятая Горбачевым для усиления СССР и закончившаяся его распадом.

Более скромные проекты совершенствования конкретных институтов с помощью конкретных нормативных усовершенствований имеют те же свойства, только масштаб эффектов ничтожнее. За всеми ними стоит общее заблуждение, часто именуемое легизмом, которое более точно можно назвать «нормативным фетишизмом». Его суть – убежденность в том, что социальный порядок можно эффективно исправлять, принимая новые формальные нормы. Вера в эти заблуждения поддерживается тем, что некоторые исправления социального порядка действительно возникают после принятия новых законов. Однако «после» не значит «вследствие». Удачи возникают, если законы фиксируют и закрепляют происходящие социальные изменения, если новые нормы (модифицированный формальный институт) соответствуют сложившимся неформальным нормам и практикам, а также условиям функционирования института.

Но реальная практика проектной деятельности государства с момента его появления в XVII–XVIII вв. заставляет нас рассмотреть альтернативный способ формирования институтов – проектные трансформации институтов. Особенно наглядно они проявились во второй половине XX в. Первая волна вызвана изменениями в странах, возникших после распада колониальной системы, вторая —разрушением советской империи. Обе волны были отмечены нормативным фетишизмом. Во многом именно многочисленные неудачи примитивного подхода к трансформации институтов заставили экономистов пересмотреть свои концепции и подтолкнули к новому, более широкому пониманию институтов, вариант которого был изложен в начале статьи. Бесспорно, мы вправе рассматривать такой самостоятельный способ трансформации институтов в силу масштабности и важности этого явления сегодня. Раньше большие трансформации институтов были редки и сопряжены с революционными потрясениями. Но нужно понимать, что предложенное деление институциональных трансформаций до некоторой степени условно. Ведь очевидно, что эволюция институтов означает череду отдельных институциональных изменений. Каждое из них представляет собой отдельный, относительно небольшой проект, со своими целями, акторами и конкретными шагами, которые представляются этим акторам рациональными.

Эволюционный процесс создания институтов характеризуется тем, что в длительной последовательности отдельных шагов происходит взаимная «подгонка» формальных норм, неформальных предписаний и условий функционирования. Такая последовательная подгонка обеспечивает эффективность эволюционно возникающих институтов. Проектный способ формирования институтов отличается концентрацией на изменении формальных норм. В результате разрывается связь между компонентами института в его современном широком понимании, что обусловливает неэффективность проектов институциональных трансформаций. Указанный разрыв связей, без преувеличения, нужно рассматривать как главную проблему проектного подхода к институциональным изменениям. Но эта проблема пока мало исследована. Ниже будут приведены соображения по одному из аспектов проблемы, выявленные по результатам упомянутого выше исследования Фонда ИНДЕМ[13]. В начале статьи упоминалось, что формальные нормы должны соответствовать структуре базовых социальных отношений. Такую структуру можно описать различными способами. Остановимся на одном из них.

В демократических обществах горизонтальные отношения (кооперация, конкуренция, горизонтальное доверие) преобладают по сравнению с вертикальными. Это утверждение, выраженное в разных эквивалентных формулировках, довольно известно. Часто оно принимается по умолчанию, подразумевается, иногда явно артикулируется, а время от времени становится основой целых теорий. Причем интересно, что с какой бы стороны различные социальные мыслители не подходили к построению теорий современного общества, общим знаменателем их построений оказывался один и тот же факт (артикулируемый или нет): доминирование горизонтальных отношений. Рассмотрим три примера.

Т. Парсонс выделял в современном обществе четыре подсистемы[14]. Первые две почти полностью поглощаются гражданским обществом и в этой части основаны исключительно на горизонтальных отношениях: экономическая подсистема и социетальное сообщество (обеспечивает координацию различных элементов общества). Третья подсистема – политика, в которой доминирующую роль играет политическая конкуренция, горизонтальная по своей природе, как и экономическая конкуренция. Четвертую подсистему Парсонс назвал «Система попечения». Она предназначена для передачи культурных образцов и обеспечения их усвоения. Понятно, что сюда входит не только образование. Но даже в этой части в современных демократических странах оно далеко не целиком обеспечивается государством. А если вспомнить, что сюда входит культура и искусство, то удельный вес горизонтальных отношений в этой подсистеме резко возрастет.

Н. Луман, строя свою грандиозную теорию общества[15], положил в ее основание категорию коммуникации, причем именно горизонтальной. По Луману, социальная коммуникация поддерживается равноправием участников, среди которых по различным поводам и вопросам по-разному распределены знание и незнание, а также источники нового знания. Коммуникация не имеет границ. В недемократических обществах, нужно заметить, коммуникация осуществляется сверху вниз: наверху расположены источники знания, а внизу – незнания. Новое знание поступает сверху вниз. Коммуникация в обратном направлении ограничена и регулируется сверху; границы информационных потоков также устанавливаются сверху.

Э. Геллнер ввел понятие «модульный человек». Тут речь идет о некоей многовалентности индивида в развитом гражданском обществе, то есть способности образовывать группы по разным поводам. Одна персона может входить в разные группы (отношения) и отождествлять себя с ними: «Модульный человек способен встраиваться в эффективные институты и ассоциации, которые не обязательно должны быть тотальными, ритуально оформленными, связанными множеством переплетающихся нитей со всеми остальными элементами социального целого, опутанного этими взаимоотношениями и в результате обездвиженного. Он может, не связывая себя ритуальным жертвоприношением, входить во временные союзы, имеющие вполне определенную, конкретную цель. Он может также покидать эти союзы, если он не согласен с их политикой, и никто не станет обвинять его в измене. Рыночное общество живет в условиях не только изменяющихся цен, но и изменяющихся союзов и мнений»[16]. Ясно, что речь идет о множестве горизонтальных отношений, образующих гражданское общество. Последнее – и это общее место, очевидность – выступает фундаментом современных демократических обществ.

Эффективность институтов, прежде всего правовых и экономических, в развитых демократиях обеспечивается тем, что властные институты и политическая система обслуживают, в первую очередь, такого рода горизонтальные отношения, приспособлены к ним. Ниже на примере России мы рассмотрим, как проявляется несоответствие между доминирующими социальными отношениями и формальными нормами.

 К последней модернизации

Как упоминалось выше, Россия переживает очередной модернизационный приступ. Он протекает на фоне крайнего упадка системы управления, сопряженного с беспрецедентной коррупцией, ослабления гражданского общества, ставшего последней мишенью власти, которая считает своей задачей ликвидацию любой институциональной автономности, деморализации населения, зараженного равнодушием и цинизмом. Признаки возможного распада не только в том, что действующий режим воспроизводит во многом траекторию распада СССР. Самое страшное – царящее ощущение утраты будущего. Наиболее отчетливо этот синдром проявляется в бегстве из страны капиталов и людей. Можно утверждать, что традиционный российский цикл — частичная модернизация и последующий откат — может стать для нас последним, не на пути в исторический тупик, а на пути к распаду. Отсюда вывод: Россию может спасти лишь последняя модернизация, которая придаст стране новые качества институциональной адаптивности и инновационных возможностей движения в будущее. Это реализуемо при некоторых благоприятных политических условиях, если модернизация будет иметь иные цели и проводиться другими методами. Чтобы конкретизировать эти соображения, рассмотрим некоторые предшествующие модернизации.

Царствование Петра Первого завершило построение абсолютистской централизованной монархии. Его реформы осуществлялись по трем направлением. Первое – формирование «регулярного государства», которое он понимал как четко устроенную машину реализации воли самодержца. Работа этой машины должна регулироваться писаными нормами, жестко регламентирующими деятельность чиновников. Государственные установления Петра довольно скрупулезно повторяли тогдашние европейские инновации в сфере бюрократического строительства. До своей смерти он сделал очень много, и, бесспорно, преуспел в своих усилиях. Но единственным горючим новой машины была неустанная энергия монаршей воли. Когда она исчезла вместе со смертью его носителя, машина стала давать сбои, а затем – гнить. Второе направление – техническая революция, направленная, прежде всего, на создание современных Петру вооруженных сил и вооружений. Этой задаче была подчинена промышленная революция в рамках жесткого государственного регулирования. Третье направление можно назвать общекультурным. Путешествуя по Европе, своим чутьем и зорким глазом Петр зафиксировал отставание России от Европы на две эпохи: Россия проспала эпоху Возрождения и Новое время. Вернувшись в Россию, царь начал железной рукой насаждать не только образ жизни современной ему Европы, но и культурные идеалы, например – преклонение перед эстетикой античности. Еще больше усилий было потрачено на техническое обучение отрядов дворян, и не только, чтобы соответствовать вызовам Нового времени. Многочисленные новые учебные заведения давали недорослям основы естественнонаучных знаний и обучали использовать технические и военные достижения Европы.

Петр придал России импульс такой силы, что ее имперская военная мощь продержалась более 100 лет, вплоть до Крымской войны. Россия вошла в число великих европейских государств. Кроме того, Россия надежно, пусть поверхностно, тонким слоем, вошла в культурное пространство Европы. Но это именно тот случай, когда важен не только результат, но и метод его достижения. Цари, сменявшие Петра на престоле, шли путем наименьшего сопротивления, ранее проложенного Европой: расширяли привилегии аристократии за счет прав всех остальных слоев населения. Государственный аппарат, выстроенный Петром, деградировал. Но самое страшное наследие Петра состояло в другом: он пошел по пути заимствования результатов европейского развития, а не методов достижения этих результатов (я использую формулу диагноза, поставленного Ахиезером, Клямкиным и Яковенко[17]). Поэтому после его смерти реформы лишились движущей силы. Смею утверждать, что отставание России было запрограммировано успехом петровских реформ, осуществленных силовым путем, но лишивших Россию главных институтов, запускающих процессы саморазвития страны.

Модернизация Александра II оказалась первой серьезной институциональной трансформацией в истории России, охватив не только освобождение крестьян, но и образование, судебную власть, местное самоуправление, свободу слова, публичность бюджета и т.п. Однако только реформа образования проводилась при активном участии общества, опиралась на общественные ожидания и соответствовала им, поэтому она оказалась наиболее успешной. В целом реформы царя-освободителя были непоследовательными, увеличивали, как не странно, разрыв между властью, сохраняющей абсолютизм, и нарождающимся гражданским обществом, что сделало царя жертвой своих реформ и обрекло их на откат. Для моих будущих выводов важно отметить, что многогранные реформы Александра II не затрагивали основ самодержавия. Они рождали множество ожиданий в обществе, неудовлетворяемых властью. Ответить на эти ожидания Александр II решился в момент, когда он уже был приговорен террористами. Последующая конституционная попытка Николая II оказалась запоздалой: страна было перешла в активную и плодотворную переходную фазу, но Первая мировая война стала слишком сильным испытанием для России, ослабленной переходным процессом, поэтому молодая конституционная монархия не выдержала внешнего и внутреннего давления.

Большевики во главе со Сталиным повторили подвиг Петра. Проведя силовую индустриализацию, они восстановили военную мощь, но снова закодировали будущее отставание страны. Созданная политическая система оказалась еще ригиднее, еще опаснее для своих граждан, чем предшествующая ей монархия. Тоталитарный режим на целых 70 лет оттянул следующий кризис империи.

Модернизация, запущенная М. Горбачевым и продолженная Б. Ельциным, стала самой масштабной. Разрыв между тоталитарным государством и моделью, которую стремились реализовать, был ужасающим. Это предопределило тяжесть переходных процессов. Низкую эффективность новых институтов обусловливала выбранная стратегия модернизации, базирующаяся на нормативном фетишизме. В России произошла настоящая революция в сфере формальных институтов. Их заимствовали из развитых демократий, поэтому они были направлены на регулирование горизонтальных социальных отношений (прежде всего, в сфере права и экономики). Но неформальные нормы и практики, сознание людей инерционны и не могут меняться с той же скоростью, что и формальные нормы, поэтому они оставались преимущественно вертикальными. Сформировался разрыв между вертикальными социальными отношениями, вертикальным сознанием и новыми законами, направленными на регулирование горизонтальных отношений. Этот разрыв заполнила коррупция, усиливая неэффективность новых институтов.

Предпринятая в начале первого десятилетия XXI в. попытка исправить ситуацию, вернувшись к старой вертикальной системе управления, провалилась. Причины очевидны. Первая: сомнительная легитимность режима, обязанного своей властью бюрократии в большей степени, чем гражданам. Вторая: ставка на бюрократию как субъект модернизации не сработала из-за отсутствия послушной, честной и эффективной бюрократии. Третья: подавление любых автономных институтов исполнительной властью привело к бесконтрольности бюрократии и, как следствие, резкому росту коррупции и неэффективности власти. Новая попытка технологической модернизации, намеченная президентом Медведевым, обречена на провал, поскольку повторяет главную ошибку Петра Первого: предполагается заимствовать результаты развития, а не обеспечившие его условия. Кроме того, модернизация направлена на сферу, не связанную с современными главными проблемами страны. Провал этой попытки будет означать крах режима, который может совпасть с распадом страны.

России нужна другая, последняя модернизация. Ее главной целью должно стать создание адаптивных механизмов развития, а главной движущей силой — гражданское общество. Надеюсь, что шанс еще не утерян.

 Контуры последней модернизации

Что надо сделать, чтобы воспользоваться таким шансом? Не буду утверждать, что обладаю конечной истиной. Могу только высказать свои соображения предварительного характера, пролегóмены, так сказать. Меня вдохновляет одно событие, произошедшее ровно пока я писал эту статью: 3 апреля на ежегодном заседании Международного валютного фонда и Всемирного банка президент и исполнительный директор МВФ Д. Стросс-Кан  провозгласил официальный отказ от Вашингтонского консенсуса. Тем самым поставлен крест на одном из самых разрушительных проектов в духе высокого модернизма, на проекте, охватившем весь мир, нанесшем ущерб не только модернизировавшимся странам, но и идеям демократии и либерализма, ставшем причиной развития движения антиглобализма.

Для многочисленных модернизационных проектов в идеологии вашингтонского консенсуса был характерен старый легистский подход к институтам как к наборам формальных норм. Содержание таких проектов состояло в простом заимствовании законов из стран, где они возникли эволюционным путем. Именно это примитивное заимствование приводило к провалам, поскольку возникало противоречие между новыми нормами, с одной стороны, и старыми неформальными предписаниями и условиями функционирования формальных норм и неформальных предписаний, на которые просто не обращали внимания,— с другой. В частности (но очень важной «частности») возникало противоречие между новыми нормами, регулирующими горизонтальные отношения (Гражданский кодекс, множество законов регулирования рынка) и прежним «вертикальным» мышлением, неформальными вертикальными отношениями (вроде патрон-клиентских), «вертикальной» практикой власти, вертикальной организацией и практикой судов, прокуратуры, милиции и т.п. Это противоречие, если угодно разрыв, было причиной неэффективности регулирования, а значит, коррупции и порождаемой ею новой неэффективности, и т.д., и т.п.

Неформальные предписания и условия их функционирования весьма инерционны. Одномоментно меняя формальные нормы и игнорируя все остальное, мы поневоле создаем упомянутый выше разрыв. А что же происходит внутри него? Тут необходимо вспомнить один важный принцип «второй кибернетики», сформулированный Матураной и Варелой: внешние воздействия на сложную адаптивную самоорганизующуюся систему неинструктивны, т.е. не содержат инструкции, как система должна реагировать на эти воздействия. Система реагирует в соответствии со своей внутренней организацией. Приведу понятный пример. Полагают, и не без основания, что высокая зарплата судей является одним из способов обеспечения их независимости. Когда в начале 2000-х годов в России были значительно повышены зарплаты судей, то это, напротив, закрепило их зависимость. Причина ясна: к этому моменту судебная власть уже была устроена так, что любая норма, обеспечивающая некоторое благо судьям, использовалась как инструмент контроля.

Одномоментное масштабное изменение норм вызывает в существующей на данный момент социальной среде процессы формирования новых неформальных предписаний. Это происходит в результате взаимодействия нескольких процессов, в том числе появления новых неформальных норм и практик, а также постоянного отбора старых и новых неформальных норм и практик в условиях новых формальных норм. На эти процессы отбора, схожего с эволюционным, влияют разные обстоятельства. Укажу для примера два. Первое: влияние внешних факторов. Например, высокие цены на нефть известны своим влиянием на страны, богатые эти полезным ископаемым. Второе: образцы поведения, задаваемые элитами (вспомним, что они, как учил Н. Элиас, распространяются от элит вниз по этажам социальной лестницы[18]). Приведу два примера. В 1994 г. президент Ельцин заставил министра обороны Грачева прийти на судебное разбирательство, инициированное самим министром, который подал иск об оскорблении его чести и достоинства против газеты «Московский комсомолец». Этот жест задавал новый стандарт отношения к независимой судебной ветви власти. Ясно, что такая ситуация была немыслима в рамках советской судебной системы. После судебного решения по первому делу Ходорковского и Лебедева и последовавшего затем разграбления компании ЮКОС был задан образец взаимоотношений власти и бизнеса, немедленно размноженный по всей стране на разных уровнях власти. Оба примера поучительны, поскольку связаны с противоречием между горизонтальными нормами и вертикальными традициями и неформальными отношениями. По новой Конституции, судебная власть становится равноправной ветвью власти наравне с остальными. Однако старая традиция подчиненного положения судов в системе старых вертикальных отношений между властными институтами оказалась сильнее, не будучи поддержанной новыми образцами отношения к судам, особенно со стороны высшей политической власти. Точно также советская традиция сопряжена с вертикальными отношениями между политической властью и экономическими субъектами. Рынок не предусматривает такого рода отношений, что и отражали новые законы. Однако старая традиция возобладала, поскольку внешние обстоятельства (цены на нефть) сделали старые вертикальные отношения более выгодными для власти, чем новые горизонтальные.

Мода на модернизационные проекты постоянно реализуется в интеллектуальных продуктах, выпускаемых как оппозицией (политической и интеллектуальной), так и мозговыми трестами, обслуживающими власть. И те, и другие имеют общий дефект (говорю только о лучших образцах): смещенный и запаздывающий диагноз (в тех удачных случаях, когда он вообще наличествует). В частности, те и другие справедливо говорят, что Россия нуждается в восстановлении политических и правовых институтов. Однако пока эта идея укоренялась, другая проблема стала более насущной.

Деградация институтов в результате действий власти в течение последнего десятилетия очевидна, она бросается в глаза. Несомненно, что нужны усилия в этой сфере, но они дают эффект не сразу. А пока Россия переживает катастрофу менее очевидную, но более опасную. Вот ее признаки: снижение средней продолжительности жизни; сокращение населения; ухудшение здоровья людей, особенно детей; резкое увеличение доли детей с аномалиями развития; лавинообразный рост опасных заболеваний (особенно СПИДа и туберкулеза); падение качества образования на всех стадиях; деинтеллектуализация нации; меркантелизация высшего образования; массовое бегство из страны наиболее активной и образованной части населения; деморализация граждан, утрата и обесценивание моральных стандартов; криминализация повседневной жизни. По моему мнению, когда и если какие-либо реформы дадут свои плоды, в России некому будет ими насладиться, тем более, что из страны уезжают именно те, кто должен формировать спрос на такие реформы, спрос на последнюю модернизацию.

Людское оскудение России усугубляет еще один уникальный фактор: никогда за всю историю нашей страны ее правящий класс не был столь образован, но столь антимотивирован на модернизацию в своем подавляющем большинстве. Коррупция, охватившая государство, беспрецедентна. Страх потерять власть или изменить ее антиобщественную природу пропорционален этой коррупции и растет вместе с ней. Наконец, в России уже более десяти лет легитимность политической власти многие ставят под сомнение. Если вспомнить, что выше говорилось об обществе, то возникает очевидная проблема: отсутствует субъект модернизации. Итак, объект модернизации растворяется, а субъект утрачен. Если не учитывать этого при последней модернизации, то она окажется бессмысленной.

Последняя проблема связана с дефектом, который присущ модернизационным демократическим и либеральным проектам, систематически предъявляемым мозговыми центрами, связанными с властью. Все они опираются на «гипотезу управляемости»: небольшие управляющие воздействия приводят к адекватным и предполагаемым («позитивным») реакциям политической (в частном случае) системы, на которую мы воздействуем. Но есть все основания предполагать, что в отношении России это предположение абсолютно неверно. Тому существует множество подтверждений в современной российской практике. Два примера разного масштаба. Первый: принятие инициированной Медведевым поправки, запрещающей содержать в предварительном заключении обвиняемых в экономических преступлениях. Результат – сажают, как сажали. Второй пример покрупнее: в 2008 г. начали борьбу с коррупцией. Поэтапных небольших шагов сделано немало, но отсутствие результата зафиксировано самим президентом.

В данной статье я не даю окончательных решений, а лишь утверждаю, что решения, связанные с последней модернизацией в России, надо искать не там, где сейчас роют все. Если подытоживать сказанное выше, то можно сформулировать несколько тезисов, определяющих зоны будущего поиска.

  1. Последняя модернизация должна быть институциональной[19].
  2. Модернизации любых институтов должна предшествовать обстоятельная диагностика сферы регулирования этих институтов[20].
  3. Модернизация институтов не может ограничиваться изменением формальных норм. Последнее должно дополняться воздействием на неформальные предписания и учетом условий, в которых функционируют формальные нормы и неформальные предписания.
  4. При проектировании влияний на неформальные предписания целесообразно учитывать, что основной разрыв между формальными нормами и неформальными предписаниями при реформировании институтов, отягощенных тоталитарным наследием, возникает между новыми формальными нормами, регулирующими горизонтальные отношения, и неформальными предписаниями и условиями, традиционно адаптированными к вертикальным отношениям.
  5. Влиять на неформальные предписания можно путем воздействия на разнообразные механизмы отбора неформальных норм и практик в процессе их адаптации к новым формальным нормам.
  6. При проектировании комплекса мер, направленных на трансформацию институтов, и их последовательности целесообразно исходить из предположения о неверности гипотезы об управляемости. Это означает, что вместо стратегии постепенных пошаговых изменений необходимо использовать стратегию массированного комплексного воздействия на сферу регулирования.
  7. Последняя модернизация должна быть сосредоточена в первую очередь на людях, их здоровье, образовании, культуре, среде обитания, безопасности. Иначе можно и не затевать. И во вторую очередь должна осуществляться масштабная институциональная модернизация с учетом, естественно, современного, расширенного толкования институтов.
  8. Среди государственных институтов главной мишенью модернизации должна стать судебная власть[21].
  9. Последняя модернизация должна ставить своей главной задачей выравнивание (горизонтализацию) отношений между властью и гражданским обществом. Для этого последнее должно с самого начала стать равноправным партнером в реализации этой модернизации.

Георгий Сатаров

[1] Читатели наверняка вспомнят, что слово «откат» имеет не только современный коррупционный смысл. Есть еще, к примеру, «откат орудия после выстрела». В этом смысле можно говорить о «безоткатной модернизации».

[2] Об этом прекрасно написано в: Скотт Дж. Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / Пер. с англ. М.: Университетская книга, 2005. Автор вводит понятие «высокого модернизма» применительно к проектам, осуществляемым государством с целью сделать людей счастливее, рационализируя и унифицируя деятельность этих людей, обрекая тем самым на провал такие проекты.

[3] Подробнее см.: Сатаров Г.А. Как возможны социальные изменения: Обсуждение одной гипотезы // Общественные науки и современность. 2006. № 3. С. 23–39; Сатаров Г.А. Институты хаоса: проблема узнавания // Полития. 2008. № 3. С. 45–66. См. также: Старк Д. Гетерархия: неоднозначность активов и организация разнообразия в постсоветских странах // Экономическая социология: Новые подходы к институциональному и сетевому анализу.  М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОСПЭН), 2002. С. 47–95.

[4] Норт Д. Понимание процесса экономических изменений / Пер. с англ.  Москва: ИД ГУ ВШЭ, 2010. С. 61.

[5] Описанный процесс характерен для западной цивилизации. Альтернативы, предлагаемые восточными цивилизациями, здесь не рассматриваются. Основная причина – убежденность автора в том, что Россия принадлежит к западной цивилизации. Дополнительная причина – недостаток места.

[6] Норт Д. Понимание процесса экономических изменений.

[7] Горбуз А.К., Краснов М.А., Мишина Е.А., Сатаров Г.А. Трансформация российской судебной власти. Опыт комплексного анализа. СПб.: Норма, 2010.

[8] Здесь термин «напряжения» используется в смысле, который приписывал ему Курт Левин.

[9] http://www.ciec.org/decision_PA/decision_text.html.

[10] «Точно также, как силой Интернета является хаос, сила нашей свободы опирается на хаос и какофонию свободы слова, защищаемой Первой поправкой. По этим причинам я без колебаний признаю CDA неконституционным» (Перевод мой. — Г.С.).

[11] Здесь, говоря об институтах, я опираюсь на еще одно толкование этого понятия, принятое в социологии: совокупность устойчивых взаимосвязанных социальных практик, обеспечиваемых наличием общепринятых норм, формальных и (или) неформальных.

[12] Например, см.: Хайек Ф. Пагубная самонадеянность / Пер. с англ. М.: Новости, 1992; Хайек Ф. Контрреволюция науки. Этюды о злоупотреблениях разумом / Пер. с англ. М.: ОГИ, 2003; Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / Пер. с англ. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997; Норт Д. Понимание процесса экономических изменений.

[13] Горбуз А.К., Краснов М.А., Мишина Е.А., Сатаров Г.А. Указ. соч.

[14] Парсонс Т. Система современных обществ / Пер с англ. М.: Аспект Пресс, 1997. С. 31.

[15] Луман строит теорию современного демократического общества. Далеко не всегда он говорит об этом явно, но систематически данный факт непосредственно проявляется в его рассуждениях. Например, см.: Луман Н. Общество как социальная система / Пер. с нем. М.: Логос, 2004. С. 43.

[16] Геллнер Э. Условие свободы. Гражданское общество и его исторические соперники / Пер. с англ. М.: Московская школа политических исследований, 2004. С. 118.

[17] Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2008.

[18] Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Том 1. Изменение в поведении высшего слоя мирян в странах Запада. М.; СПб.: Университетская книга, 2001.

[19] Это банально. Об этом пишут все. Но я привожу этот тезис потому, что пока политическая власть больше ориентирована на технологические заимствования.

[20] И это банально, но отсутствует при осуществлении реформ, инициируемых властью, и в модернизационных докладах большинства мозговых центров.

[21] Это не вытекает напрямую из текста статьи. Обоснование этого тезиса увеличило бы ее объем вдвое. Такое обоснование можно найти в: Горбуз А.К., Краснов М.А., Мишина Е.А., Сатаров Г.А. Трансформация российской судебной власти. Опыт комплексного анализа.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Comments are closed.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам:

Читайте ранее:
Почему тракторный завод останется в Канаде

Почему Ростсельмаш не переносит производство тракторов из Канады в Россию? Константин Бабкин сравнил условия для бизнеса там и здесь.

Закрыть
65 запросов. 1,224 секунд. 55.3320617675782 Мб