January 19, 2019

Колхозник и его враги

…У советского колхозника два врага — компартия и мелиораторы. Партия вредит селу и народу своими ценными указаниями часто и по-мелкому. Мелиораторы редко, но по-крупному. Их задача — улучшить землю. Но поскольку они, как и все прочие в стране, работают не на результат, а на процесс, то есть ради показателей, их деятельность наносит вреда порой больше, чем пользы.

Предновогодний номер «Литературной газеты» 1975 года рассказывает, как это происходит, на примерах: «…что требует осушения — не осушается, что не нуждается в осушении — сушат… В лесу на болоте морока: пни, коряги, техника вязнет, а на холмах и чистенько, и сухо — план легче выполнять».

Когда я был школьником, очень любил читать «Крокодил», буквально вырос на нём. Родители выписывали мне этот журнал, не ведая, сколь разрушительное воздействие он оказывает на мозг советского школьника. Достаточно почитать этот журнал с годик, чтобы всё понять про советский строй и социализм. «Крокодил» бичевал, как тогда говорили, отдельные и нетипичные недостатки, которые кое-где еще у нас встречаются. За этим эвфемизмом скрывалось: «страна катится в пропасть».

1977 год. Я учусь в шестом классе. Читаю фельетон о советских мелиораторах: «Культурные пастбища в Дагестане почти не дают отдачи, хотя на их создание затрачены десять с лишним миллионов рублей». Миллион, по советским меркам, — колоссальные деньги. Зарплата инженера — 120 рублей в месяц. А тут миллионы закопаны в землю. И не просто бездарно закопаны, а так, что земля стала хуже. Скотину на пастбищах, на которых потрудились мелиораторы, кормить уже нельзя. В результате для прокорма скота совхозы вынуждены возить солому за несколько сотен километров.

Ефимов по поводу мелиорации пишет: «Мелиорация, как и всякое дело, доведенное до уровня общегосударственной кампании (как целина, как кукуруза), постепенно утрачивает первоначальную целесообразность и приобретает черты культового действа, требующего от здравого смысла бесконечной цепи мелких и крупных жертв».

Запомните эти слова. Они золотые. Так можно сказать не только о мелиорации. Так можно сказать обо всем, на что обращает внимание и раздувает своей пропагандой партия, — о целине, о космосе, о войне…

А что до жертв со стороны здравого смысла, то эти многочисленные мелкие и крупные жертвоприношения советским людям приходилось совершать постоянно. Это крайне интересно и весьма символично. Поэтому хотя бы об одном из таких ритуальных жертвоприношений я просто не могу не рассказать, ибо оно — квинтэссенция советской логики.

…Мой добрый друг, профессор Нурбей Гулиа в студенческие годы был на целине. «За многие ошибки в жизни я крепко ругал себя, — писал он потом в мемуарах, — но самыми последними словами я обзываю себя за то, что… принял идиотское решение ехать вместе с моей группой».

Ехать на целину студента отговаривала его девушка. Она крутила пальцем у виска: «Ты что, ненормальный, что ли?»

Но советский студент политеха Нурбей Гулиа был плечист и наивен, он решил, что поедет вместе со всеми, не будет выделяться и противопоставлять себя коллективу: раз приняли на комсомольском собрании решение ехать и помогать родине, значит, нужно ехать. Не стоит быть каким-то особым. Однако уже в поезде все его иллюзии развеялись:

«Оказавшись в вагоне, я понял, кто из группы считал себя особым. Все, кто имел хоть какую-то зацепку, не поехал. А кто не имел — опоздали, сославшись на поломавшийся автобус. Поехали только простодушные идиоты…»

Судьба словно пыталась остановить студента. В Махачкале он с товарищем отстал от своего состава из теплушек, на котором студентов, как скот, везли в Казахстан:

«Никогда не забуду наш с Максимовым бег вдогонку уходящему товарняку. Он продолжался, наверное, полчаса. Еле-еле мы запрыгнули на площадку заднего вагона, подхватываемые такими же опоздавшими, и пробыли там до ближайшей стоянки. Потом нашли свой вагон и встретились с товарищами, которые весело сообщили, что они нас уже не ждали. Господи, почему я не упал при этом беге и не вывихнул ногу! От Махачкалы я бы за день добрался до Тбилиси на попутных машинах или зайцем на пассажирских поездах, но целинная чаша меня бы миновала!»

Еще по дороге на целину Гулиа чуть не погиб, то ли заразившись, то ли отравившись чем-то:

«Я, весь дрожа, еле добрел до нар и лег прямо на доски. До этого, сходив в туалет, я обнаружил, что уже хожу с кровью.

— А ведь ты подохнешь, наверное! — внимательно посмотрев на меня, сказал мой приятель Витька Галушкин…»

По счастью, парень выжил и даже принял участие в целинных работах, на которые партия сгоняла людей со всей страны, ибо это было — священное ритуальное действо, великое камлание на урожай. Из-за которого Гулиа, правда, чуть не вылетел из института, ибо кощунствовал вместо того, чтобы приносить жертвы здравого смысла на красный алтарь героизма:

«Копнитель-бункер, этакий куб, размерами примерно 2,5×2,5×2,5 метра, катившийся на паре колес, прицеплялся сзади к комбайну. В него из тяжелой, казалось, чугунной, трубы, торчащей сзади из комбайна, сыпалась солома и всякая другая труха. По бокам бункера справа и слева были дощатые мостки с перилами для копнильщика. Когда бункер заполнялся соломой, копнильщик, по инструкции, должен был разравнивать ее вилами, потом прыгать внутрь и утаптывать солому ногами, а затем вскакивать обратно на мостки и нажимать педаль. Дно копнителя откидывалось, и кубическая копна вываливалась на поле. Это все теоретически.

А практически уже с первых минут копнильщика всего так засыпало сверху соломой и половой, что он только чесался и отряхивался. При первом же повороте комбайна, труба выходила за габарит копнителя и сбрасывала неопытного, не успевшего пригнуться копнильщика, с двухметровой высоты на землю. Он еще должен был потом догонять комбайн и вскарабкиваться по болтающейся подвесной лесенке снова на свой проклятый копнитель.

В результате никто не хотел работать на копнителе, и вскоре все ушли с этой работы. Копнильщиками нанимали местных женщин (!), которые покорно, за нищенские деньги, выполняли эту тяжелую и опасную работу. Конечно же, никто из них не бросался самоотверженно в бункер и не утаптывал его содержимое под водопадом из соломы и половы, грозящем засыпать копнильщика с головой. Бедные копнилыцицы, посыпаемые сверху трухой, сгорбившись и накрывшись с головой брезентом, сидели на мостках, изредка поглядывая в бункер. Когда он наполнялся, они нажимали педаль и копна, конечно же, не такая плотная, как положено, но вываливалась из копнителя, а днище захлопывалось для набора новой копны.

Но неужели я, изобретатель по природе, мог смириться с таким рабским трудом? Я просто привязал к педали веревку, сам удобно устроился на комбайне, а конец веревки положил рядом с собой. Для комфорта я постелил на комбайне одеяло, лежал и загорал на нем, а время от времени поглядывал: не наполнился ли копнитель? Если он был уже полон, я дергал за веревку, днище открывалось, и копна, точно такая же, что и у женщин-копнильщиц, вываливалась наружу. Но в отличие от несчастных женщин, я не сидел, согнувшись, весь день под водопадом из соломы и трухи на подпрыгивающем, как мустанг, копнителе, а лежал и загорал на удобном большом комбайне.

Честно говоря, я ожидал премии за такое рацпредложение, и на одном из объездов бригадиром Тугаем подведомственных ему комбайнов с гордостью показал управляющему новшество. Но ожидаемой премии не последовало. Тугай побагровел, как боров, испеченный в духовке, и заорал:

— Так что, бабы пусть горбатятся, а ты как барчук загорать тут будешь!

И распорядился снять меня с «поста» копнильщика, а веревку сорвать и уничтожить. Логика Тугая мне осталась непонятной до сих пор. А потом я, подумав, решил: какая же может быть логика у пламенного коммуниста Тугая, которому мозги заменяют инструкции из райкома партии».

Чуть позже, как я говорил, за это рацпредложение, подвергающее сомнению самоотверженность в борьбе за урожай, Нурбея едва самого не принесли в жертву богам урожая:

«На стенке появилось… объявление о собрании партийнокомсомольского актива отделения прямо у нас в амбаре. С утра, когда многие безработные студенты еще лежали на своих нарах, к нам вошли: Тугай, неизвестная дама в кирзовых сапогах, и два местных механизатора.

Дама провозгласила, что есть мнение считать собрание открытым, все пришедшие, подняв руки, проголосовали «за», и фарс начался. Естественно, разговор был только о моем поведении. Как будто в разгар уборочной не было больше дел, чем обсуждать возмутительное поведение студента Гулии, сняв для этого с комбайнов даже механизаторов… Рацпредложение мое горячо обсуждалось. Докладывал, конечно же, сам Тугай:

— В то время как наши женщины в поте лица…»

Потом, по прошествии многих лет, размышляя о сакральной сущности проекта под названием «Целина», Нурбей Гулиа пытался найти в нём хоть какие-то плюсы:

«Мне постоянно приходила на ум крамольная мысль — а нужно ли было вообще «поднимать» целину? Окупятся ли такие колоссальные финансовые затраты, переброс людских ресурсов, сломанные судьбы людей? Кормила же Россия в 1913 году полмира и без всякой целины. В приватных беседах с «бывалыми» людьми — и на целине, и в Москве я получал однозначный ответ: «Не нужно!» Правда, ответ произносился тет-а-тет и шепотом.

А вот на другой, менее глобальный, но более близкий мне вопрос — нужно ли было посылать на целину неопытных студентов со всей страны, я однозначно отвечаю: «Нет!». Не самый худший был наш «призыв» — все идейные, готовые к труду ребята. И что же мы сделали полезного? Скосили малую часть хлебов, которые всё равно пропали. Причем за счёт совхоза съели столько, что все остались должны не менее чем по тысяче рублей. Кроме того, израсходовали государственные деньги на проезд и обмундирование — телогрейки, сапоги, матрасы, одеяла и проч. Вместо летнего отдыха чуть ли не половина ребят заболела, и все на два месяца опоздали на занятия. А два парня из нашего вагона вообще погибли нелепой смертью. Доходили слухи, что в соседних отделениях совхоза тоже были погибшие…»

Не понимает ничего Гулиа в коммунизме! Все эти мертвые и заболевшие есть священные человеческие жертвы на алтарь «прекрасного далёка», заменяющего в красной религии небесный рай…

А мы, возложив цветы на могилы невольных героев, закончим рассказ об улучшении земель по-советски. От целины далеко отходить не будем. Степь. Совхоз «Советская Сибирь». Испокон веков тут бродили кочевники, гоняя свои стада. И при Советах было овцеводческое хозяйство. Почвы бедные, но овцам травы хватает. Однако партия поставила задачу: накормить наконец народ! Людям нужно зерно! И степь распахивают по приказу партийного начальства, которому сверху спустили план распашки. Заметьте, даже не план по зерну, а план по распашке. Все ради процесса!

Тракторами содрали травяной покров. А дерн, кстати, в степных условиях предохраняет почвы от ветровой эрозии, которая губит землю. В результате на бумаге посевные площади выросли, а по факту земель, пригодных для сева зерновых, стало меньше. Когда тут было овцеводческое хозяйство, оно выходило на рентабельность. А когда стали сеять зерно, совхоз «Советская Сибирь» начал приносить ежегодные убытки на сумму до 400 тысяч рублей, то есть собирают тут урожая меньше, чем сеют. Но разве партию интересует экономическая эффективность? Партию деньги не интересуют, о каких деньгах может идти речь, нам люди важнее! Народ надо накормить! Ни перед какими затратами не остановимся ради святой цели!

Но убыток — не самое страшное. Ибо малый урожай — малая беда. А вот большой урожай — большая беда. Потому что до половины урожая в СССР с полей собрать не могли, и еще примерно половину собранного теряли при перевозке и хранении. Почему? А потому что урожай был ничейным. Он принадлежал «никому» — государству. И потому всем на него было наплевать. Вот как это происходило.

Представьте себе кубанский, украинский или молдавский колхоз, производящий яблоки. Огромный сад, заваленный яблоками. Они лежат на земле и гниют. Они никому не нужны. Ближайшие перерабатывающие заводы забиты, на дальние не отправить — нет тары, грузовиков и бензина. Яблоки сгниют. А колхоз получит премию за перевыполнение плана. Та же «Литературка», которой позволялось ограниченно критиковать советскую действительность, пишет:

«В одной моей бригаде, — жалуется бригадир колхоза имени Мичурина (кстати, Герой соцтруда), — в прошлом году пропало свыше тысячи тонн овощей… 70 тонн сладкого перца «гогошары» так и сгнили в кучах на поле. Никто не хотел их принимать.

В Слободзейском районе положение лучше, чем в других, — там сильнее перерабатывающая промышленность, поэтому гибнет на полях всего лишь 20 % урожая, то есть 40 тысяч тонн. Что же в остальных? Консервные заводы не имеют никаких резервов мощности, так что стоит в период уборки выйти из строя хотя бы одной линии, и все улицы Тирасполя оказываются забитыми грузовиками, истекающими томатным соком. Тем не менее колхозников заставляют, как и всюду, бороться за повышение урожайности, газеты пишут о замечательных починах: добиться урожая 700 центнеров помидоров с гектара, 135 центнеров фруктов. Тут же, рядом с кучами гниющих на поле плодов и овощей, устраиваются собрания по принятию социалистических обязательств — собрать на будущий год ещё больше! Сейчас вся Молдавия производит около 800 тысяч тонн овощей, и эту цифру собираются удвоить…

Однажды председатель колхоза, у которого пропадал урожай яблок, решился на преступление: купил тарную дощечку на колхозные деньги у жулика-снабженца. Из дощечки наготовили ящиков; урожай спасли, но дело раскрылось, и председатель попал за решётку».

Для коммунистической партии лучше  пусть урожай сгниёт, чем какой-то человек получит прибыль…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Comments are closed.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам:

Читайте ранее:
Шок и трепет

И не нужно говорить, что вороватое население СССР было очень по-доброму вороватым и всего лишь незатейливо тащило у номенклатуры все,

Закрыть
62 запросов. 1,006 секунд. 47.2243347167972 Мб