November 19, 2018

Мифы в постсоветской Эстонии

Широко распространенная в обществе мифология, особенно если по отношению к ней сложился консенсус элит, может способствовать экономическому развитию страны, а может и тормозить его.

Мифология переходного времени

Постсоветская мифология выросла на почве позднесоветского мифологизированного общественного сознания. «После распада СССР развитие… системы пошло в русле… попятной логики. Это приводило, с одной стороны, к распаду всего, что составляло потенциал действительного развития, с другой – к усилению старых (советских) форм отчуждения и появлению новых, мутантно-капиталистических»[1]. Движение в этом направлении происходило под влиянием симбиоза протестных диссидентских мифов, поверхностных представлений советской номенклатуры о рыночной системе, догматических мифов, распространенных в охранительных государственных структурах и остаточных утверждений «марксистской экономической науки».

В общественном сознании сосуществовали представления о гибели советской цивилизации в результате спровоцированного извне контрреволюционного переворота и утверждения о «несоциалистичности» советского строя. «Надо ясно представлять себе, что социализма мы не построили и в условиях социалистического общества не жили»[2]. Неудивительно, что поверх этого идеологического «салата оливье» миф о равных возможностях и «невидимой руке рынка» был воспринят с энтузиазмом на всем постсоветском пространстве. Тем более его активно поддерживала несменившаяся советская элита, возглавившая замену командно-распорядительной системы на рыночно ориентированную.

Так, Арнольд Рюйтель, председатель Верховного Совета ЭССР с 1990 по 1992 г. (бывший до этого секретарем ЦК Компартии Эстонии) после 5-летнего перерыва стал президентом Эстонии (с 2001 по 2006 г.). После 1991 г. эстонское правительство возглавляли бывший председатель Госплана ЭССР, бывший министр автомобильного транспорта и другие советские чиновники высокого ранга. Но главным фактором торжества «рыночной» мифологии были экономические результаты развития страны конца 1980-х – начала 1990-х гг., когда аппарату управления хозяйством на всех уровнях и непосредственным организаторам производства стало очевидно: существовавший в СССР хозяйственный механизм не способен справиться с размерностью и сложностью экономической системы, она функционирует (крайне неэффективно) только за счет параллельного латентного механизма управления, основанного на личных связях, активности «толкачей» и «черному рынку»… В Эстонии для реформирования системы был предложена программа IME – «республиканского хозрасчета». Союзный центр ее не поддержал, а в самостоятельной Эстонии она не устояла.

Постсоветское 25-летие эстонской экономики можно разделить на пять этапов, в течение которых преобладали разные мифы.

Первый этап (1992–1996 гг.) – миф о свободной самореализации всех и каждого в условиях рынка

Этот миф перекрывал возможное разочарование деиндустриализацией в городах, разукрупнением сельских хозяйств и архаизацией в деревнях. Его успешности способствовал не быстрый, но все же рост доходов большинства населения, сменившего советские профессии на участие в трех видах деятельности:
• перевалке через Эстонию потока цветных и черных металлов, удобрений, леса из России. Эстония вдруг вышла на одно из первых мест по экспорту меди на мировом рынке («медная лихорадка»). Торжествовал рыночный романтизм;
• массовом челночном бизнесе, который помогал преодолеть товарный дефицит. Эстония оказалась удобной для челночной логистики;
• деятельности, связанной с моральной деградацией частей советской армии, застрявших в Эстонии. Они обеспечивали самовыживание, продавая через «штатских» военное имущество (от вагонов противогазов до вагонов оружия). Одновременно распродавалось оборудование и другое имущество закрывавшихся предприятий.

Все это не имело отношения к рыночной экономике. Население активно участвовало в организованном грабеже, часто соприкасаясь с криминалом. Но миф победил, и за началом 1990-х гг. закрепилось определение «время успешных рыночных реформ».

Второй этап (1997–2001 гг.) – миф о спасительной роли частной собственности

Торжествовал миф о спасительной роли частной собственности на все и вся: землю, здания, основные фонды – без чего рыночная экономика вроде бы существовать не могла. Специалисты из Германии, которые проводили большую эстонскую приватизацию, считали разумным продать производственную государственную собственность хоть за одну эстонскую крону – лишь бы возник частный собственник. Задача сохранения деятельности и вообще продолжения производства в реальном секторе не ставилась.

Приватизация основных фондов и земельных участков промышленности создала залоговую базу для банковского кредитования, привела в движение накопленные в ходе «медной лихорадки» средства, осевшие в активах коммерческих банков. Но в 1998–1999 гг. все банки (кроме одного) лопнули, расчистив площадку для прихода в Эстонию шведского и финского банков, которые полностью завладели эстонской финансовой сферой.

Участие в приватизации иностранных инвесторов зачастую приводило к закрытию производства в Эстонии (убирали конкурентов). Так произошло со старейшей текстильной группой фабрик «Кренгольмская мануфактура» и табачной фабрикой «Леэк». Производство текстиля и сигарет в Эстонии исчезло, как и производство стекла, керамической посуды, трикотажных изделий и др. Часть производств превращалась в «холодные мощности» для компенсации пиковых нагрузок иностранных предприятий (например, цементный завод «Пунане Кунда»). Крупные торговые сети перекупали заводские территории для строительства торговых центров. Правда, создавались производственные мощности отверточной сборки, использовавшие дешевую рабочую силу.

Эта активность тоже не имела ничего общего с рыночной экономикой. Некоторый рост доходов населения обеспечивался за счет растаскивания и перепродажи советского материально-технического наследства. «Рыночная» мифология дополнялась мифом о счастливом европейском будущем, поскольку с 1992–1993 гг. Эстония готовилась к вступлению в Евросоюз (вступила 1 мая 2004 г.).

Третий этап (2002–2006 гг.) – миф о счастье жизни в кредит и неограниченная ипотека

Миф о счастье жизни в кредит совпал с неограниченной ипотекой под 2–4% годовых. В обществе распространился драйв от операций с недвижимостью. В одночасье создавались состояния. Продолжалась охота на «птиц счастья», которые рассыпали золотые перья дешевых кредитов от шведского и финского банков.

Размах кредитования обусловил строительный бум. Строительная отрасль собрала свободную рабочую силу. Об Эстонии заговорили как о «балтийском тигре». Действительно, за пять лет ВВП на душу населения вырос на 37%, и была достигнута практически полная занятость. В реальности же сработали два фактора: первый – финансовый потенциал крупного шведского банка, для которого кредитный рынок Эстонии был незначителен, второй – отсутствие у эстонцев опыта западных людей, понимающих реальную тяжесть «жизни взаймы». Предупреждения экономистов о перегреве экономики и кредитном пузыре, который неизбежно лопнет, не были услышаны до 2009 г., когда Эстонию накрыл мировой кризис, вызванный как раз ипотечной деятельностью американских банков.

Четвертый этап (2007–2011 гг.) – синдром ущербной агрессивности, социальной озлобленности

Отрезвление пришло после 2009 года, когда эстонская экономика покатилась вниз. Обвал на 25% в 2009–2010 гг. (крупнейшее падение в Евросоюзе) произошел из-за безудержной ипотечной политики. Резкое ее прекращение вызвало крах строительных фирм и связанных со строительством секторов экономики, что привело к безработице в 19,5% уже в конце первого квартала 2010 г. Обрушился рынок жилья. С 2011 г. нормой экономической жизни стал застой, красиво называемый рецессией.

95% жилья в Эстонии перешло в собственность физических лиц, при этом 86% жилья в городах не соответствовало нормам ЕС по теплосбережению. После перехода на евро в 2004 г. цена отопления достигла 3 евро за 1 кв. м, приблизившись к странам Северной Европы. Не менее трети собственников оказались перманентными должниками. При расчетах поставщиков коммунальных услуг с квартирными товариществами (порядок, узаконенный в Эстонии) многоквартирные дома быстро превратились в товарищеские террариумы.

Снижение теплопотерь достижимо, если утепляются все ограждающие конструкции (стены, кровля, перекрытия подвалов); устанавливаются трехслойные стеклопакеты; естественная вентиляция заменяется принудительной через рекуператоры. Расходы на отопление снижаются, но на такую реконструкцию уходит не менее 60% стоимости нового здания. Таких средств не было у жителей и не было у государства для компенсации расходов (как это делается в Германии). Банки предлагали кредиты на срок до 20 лет под 2–4% годовых. Инвестировать в реконструкцию зданий соглашались менее половины собственников квартир. Споры между «товарищами» вышли на второе месте по гражданским делам в судах.

Легко доступные ипотечные кредиты обернулись банковскими удавками. Когда-то желанная квартирная собственность опустошала карманы несоразмерной доходам платой за отопление и прочие коммунальные услуги и вороватыми председателями квартирных товариществ. Этот собственнический парк Юрского периода наполнился кровососущими юристами, судебными исполнителями и прочими истребователями долгов, вырастающими из непонятно откуда возникавших штрафов и пени. Потеря квартир из-за невозможности обслуживать кредиты стала массовой и трагической для многих семей (случались и самоубийства).

В семьях, уровень дохода которых еще несколько лет назад позволял говорить об их принадлежности к среднему классу, нарастал ужас перед сваливанием вниз. Не было веры, что какие-то общественные институты изменят жизнь (все партии – обычные бизнес-проекты). А защита малообеспеченных слоев от обнищания вроде той, что проявила в годы кризиса таллиннская власть, только усиливала агрессивность. Речь идет о двух способах поддержки безработных: в муниципальном транспорте была введена должность помощника водителя, который помогал войти-выйти пожилым людям, матерям с колясками, инвалидам; осенью на площадях выгружали самосвалы с картошкой, которую желающие могли брать бесплатно в любом количестве.

Государственные социальные лифты, обеспечивающие занятость в госслужбе или бюджетных отраслях, оказались малоэффективными, поскольку из-за низких пенсий и законодательства Евросоюза (считающего расторжение трудовых отношений по возрасту дискриминацией личности) пожилые чиновники и работники социальной сферы не освобождают рабочие места, пока «могут до них дойти».

Пришло понимание абсолютной неспособности изменить что-либо не только в жизни страны, но даже в своих семьях. Родители по инерции стимулировали детей учиться, хотя не видели возможности для их карьерных продвижений или попадания в социальные лифты. Во всех слоях общества распространилось осознание того, что Эстония (как Латвия и Литва) – задворки Европы, откуда надо быстрее «делать ноги», воспользовавшись возможностями единого евросоюзного рынка труда, рассчитывая на знание английского, достаточно высокую квалификацию и готовность получать за свой труд оплату по низшему пределу, принятому в «старых странах ЕС» для соответствующих профессий.

Это состояние неуверенности в завтрашнем дне, обиды и злобы при полной атомизации жизни описывается красивым словом из работ Ницше «ресентимент»[3].
Существует мнение, что подготовка специалистов «на экспорт» для маленькой страны – достойное занятие. Даже был период, когда на этой основе складывался новый миф. Но развитые страны ЕС показывают, что они не готовы бесконечно принимать даже образованных и креативных трудовых мигрантов. Нежелание держать свой рынок труда постоянно открытым для жителей Восточной Европы стало одной из причин брексита и развития концепции «Европы разных скоростей».

Пятый этап (2012–2016 гг.) – растерянное общество и миф о приоритете муниципальной социально ориентированной демократии

Преодолев кризис 2010–2011 гг., эстонская экономика вошла в полосу рецессии (так красиво называют застой), когда благосостояние населения не падает, но и не растет существенно. Средняя зарплата за 2012–2016 гг. выросла с 696 до 906 евро, безработица снизилась с 9,1 до 6,6%, но в основном благодаря работе за пределами Эстонии. Традиционный экспорт из Эстонии в Россию за 2013–2015 гг. снизился более чем в 2 раза, а транзит вообще обнулился.

Массовый отток молодых из Эстонии не прекратился и после завершения кризиса. И сегодня поиск работы за рубежом для них естественен. В деиндустриализованной эстонской экономике, где почти 70% ВВП дает сфера услуг (включая услуги IT), практически отсутствует возможность карьерного продвижения. Хуже того, ежегодно около 30% бакалавров и 20% магистров вынуждены работать таксистами, официантами, администраторами гостиниц, до 50% трудоустраиваются не по полученной специальности.

Численность работников, постоянно занятых временными заработками (прекариат)[4], продолжает расти. Для этого нового класса характерны: неустойчивое социальное положение, слабая социальная защищенность, отсутствие многих социальных гарантий, нестабильный доход, депрофессионализация, смирение с ситуацией, попытки приспособления. Эти люди лишены большинства социальных и политических прав и гарантий: участия в выборах, стабильной зарплаты и страхового медицинского обслуживания, оплачиваемого отпуска, доступа к образованию.

Социальные катаклизмы обессмыслили утвердившиеся мифы, а для создания новой позитивной мифологии о «свете в конце туннеля» властям не хватило ни опыта, ни времени. Не нашлось оппозиционных партий и групп, способных перехватить инициативу мифологизации общественной жизни на альтернативных идеологических принципах.

Возобладали негативные мифы: один из них дискредитирует либерально-рыночную модель, другой – отрицает возможность возврата к советской экономической модели. «Мы хотели социализма с человеческим лицом, а теперь хотим капитализма с человеческим лицом. В конечном итоге мы хотели справедливого общества. И чтобы человек был не только сыт, обут, одет, но и чтобы был свободен»[5]. Вряд ли можно считать цель достигнутой, пока четверть населения Эстонии живет ниже уровня бедности (2016 г.). Люди постоянно занятые временными заработками легко становятся электоральной базой популистских политиков.

В результате проявились важные тенденции.
• Исчезло доверие к партийной идеологии и партиям вообще. Пришло понимание, что выборы – конкурс персоналий на занятие чиновничьих рабочих мест. Но при этом выбор пока еще совершается «по любви» из числа харизматичных популистов. Общество не выработало технологии отбора из числа претендентов.
• Все больше экспертов считают, что социализация государства не означает адресной благотворительности (в форме налоговых льгот, пособий и т.п.), и предполагают развивать общественные формы потребления. Примеры – полностью бесплатный общественный транспорт в Таллинне, успешно действующий с 2014 г.; повышение необлагаемого подоходным налогом минимума месячной зарплаты более чем в 7 раз (от 170 евро в 2017 г. до 1200 евро в 2018 г.) с динамической шкалой с 1200 до 2100 евро.
• Предлагается комплексно и системно подходить к решению градостроительных задач, преодолеть «приватизационную удавку» в жилищной сфере, развивая социальное жилье и доходные дома, как это делают развитые страны. Действительно, в зависимости от состояния рынка труда люди меняют не только города, но и страны проживания, аренда жилья все больше преобладает над участием в кондоминиумах. Так, доля арендованного жилья достигает в Женеве 95%, в Берлине – 89%, в Амстердаме – 86%, в Вене – 76%, в Брюсселе – 58%, в Париже – 54%, в Копенгагене – 51%, в Стокгольме – 48%. Современный человек, уйдя от родителей, начинает жизнь в студии, после создания семьи и появления детей снимает квартиру, повышая комфортность жилья по мере роста благосостояния. А завершает жизнь в домах, ориентированных на пожилых людей (с медпунктом, кулинарным магазином и подобными услугами в доме). Доходные дома перспективнее для создания современной урбанистики. Ведь строительство домов на продажу имеет критерием снижение цены 1 кв. м, а доходные дома борются за арендаторов не столько ценой, сколько уникальностью архитектурного решения здания.

Под действием этих тенденций складывается новая мифология о приоритете муниципальной социально ориентированной демократии, опирающейся на современные информационные технологии, со снижением электорального возраста. С 2017 г. в Эстонии право голоса на всех выборах имеют жители с 16 лет. Именно поколение от 16 до 30 лет и создаст новую мифологию.

[1] Булавка-Бузгалина Л. Глобализация отчуждения: в поисках альтернативы //Свободная мысль. 2017, №1.
[2] Абалкин Л. Социализма мы не построили // Социализм после социализма. Новый интеллектуальный вектор / под ред. М. Воейкова. СПб: Алетейя. 2011.
[3] Ямпольский М. В стране победившего ресентимента // COLTA.RU. 6.10.2014.
[4] Гай Стэндинг. Прекариат: новый опасный класс. – http://iamruss.ru/prekariat/
[5] Гринберг Р. Круглый стол «Мир перемен: возможное и невозможное» // Социализм после социализма. Новый интеллектуальный вектор / под ред. М. Воейкова. СПб: Алетейя. 2011.

Татьяна Михайловская. Дайджест статей: Владимир Вайнгорт. Трансформация социально-экономических мифов в постсоветском обществе (на примере Эстонии) // Публичная политика. 2018, №1; Владимир Вайнгорт. Эстония в поисках счастья // DELFI. 30.04.2017.

Рекомендуем также на нашем сайте статьи:
Эстония – 30 лет без СССР.
Эстония без коррупции.
Эстония без бедных.
Как Эстония стала поставщиком электронных услуг № 1.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Comments are closed.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам:

Читайте ранее:
На пути к новой Великой депрессии

Благими намерениями дорога в ад вымощена. Когда последствия ошибочных решений сказываются на жизни одной семьи, то для всего общества это...

Закрыть
62 запросов. 0,806 секунд. 45.5513381958012 Мб